«Я входил вместо дикого зверя в клетку»: студенты РУДН рассказали о любимых поэтах

Я встретил вас — и всё былое в отжившем сердце ожило; я вспомнил время золотое — и сердцу стало так тепло». Фёдор Иванович Тютчев — больше чем поэзия. Это умение слышать душу мира. Глубокий, страстный, философский — на все времена! Меня восхищает в нём этот трагический, но глубокий взгляд на жизнь, где любовь всегда «поединок роковой» и драматическое сочетание нежности и страсти, а природа — одушевлённая стихия. Гениальный мыслитель и тончайший лирик, он остаётся одним из самых пронзительных голосов в русской поэзии.

Надежда Мандельштам говорила: лучшая русская проза — лишь отдалённое эхо той психологической и лексической утончённости, какую явила русская поэзия в первой четверти века. Анна Ахматова уточняла: герои Достоевского — это «постаревшие пушкинские персонажи, постаревший Онегин». На этой земле поэзия всегда была истоком. И Бродский — прямой наследник этого истока. Он называл себя «поэтом не из оранжереи». Ушедший из школы в 15 лет, скитавшийся по геологическим партиям и котельным, судимый за «тунеядство» — эти обстоятельства не просто фон его стихов, а та почва, в которую врастали его слова. Он с благодарностью и любопытством относился к классической китайской поэзии — быть может, потому что древние строки тоже рождались из земли и умели молчать. Бродский благоговел перед структурой стиха, но при этом настаивал: строфы должны связываться не логикой, а «движением души». Читая его, не следуешь за умозаключениями — тебя подхватывает подземный ток, увлекая вглубь или ввысь.
Вот моё любимое: «Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздём в бараке...» Это его автопортрет. Лагерь, изгнанье, трижды тонул, дважды был распорот — 12-ю строками он перечисляет осколки своей разбитой жизни. А в конце пишет: «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность». Таким и запоминается Бродский. Он не обвиняет, не стенает. Он выбирает не проклятье, а благодарность. Это не приукрашивание страданий, а утверждение самой жизни: жив, ещё могу говорить — уже за это спасибо. У Одена он перенял стилистическую сдержанность, у Ахматовой — нравственную силу. Но его «нравственность» никогда не оборачивается проповедью: она в этой способности не сломаться, не отвернуться. Ему нет дела до политики — его волнует более широкое понятие добра и зла: как человек под давлением времени сохраняет достоинство. Нобелевская премия стала не венчанием, а запоздалым признанием. Всей жизнью он доказал: поэзия — не оранжерейный цветок, а слова, проросшие сквозь мёрзлую землю. Со шрамами. Но с благодарностью. Пока рот не забили глиной — он выбирает благодарить. Эта благодарность — не примирение. Это его последняя свобода. 

Я хочу рассказать о Ли Цинчжао — китайской поэтессе династии Сун, авторе лирических песен в жанре цы. Это одна из немногих женщин, чьё имя вписано в золотой фонд китайской литературы. Мне нравится эта поэтесса по нескольким причинам. Во-первых, она была редкой женщиной-писательницей в Древнем Китае, что само по себе вызывает восхищение. Во-вторых, Ли Цинчжао создала уникальный стиль «ианьти», став основательницей собственного направления, которому подражали потомки. В-третьих, её кругозор не ограничивался домашним очагом. В её стихах отразилась глубина женской души: в юности они легки и изящны, но, когда страна столкнулась с трагедией, она явила миру такие мужественные строки: «Живя среди людей, будь героем, смертью став, будь предводителем духов. Её широта взглядов и величие духа поражают меня».